Тексты

Игорь Ефимов. Новгородский толмач

Новый историко-философский роман Игоря Ефимова повествует о времени правления князя Ивана Третьего, о заключительном этапе противоборства Москвы с Великим Новгородом. В центре романа — молодой чех, Стефан Златобрад, приезжающий в Россию в качестве переводчика при немецком торговом доме, но с также с тайным заданием сообщать подробные сведения о русских княжествах своему патрону, епископу Любека. Бурные события политической жизни, военные столкновения, придворные интриги и убийства в Кремле всплывают в письмах-донесениях Стефана и переплетаются с историей его любви к русской женщине. Приехав в страну страстным католиком, верящим, что весь мир должен быть подчинён папскому престолу, Стефан постепенно проникается духовными ценностями своих русских друзей и понимает, что его донесения могут стать причиной их гибели в надвигающейся войне с немецким Тевтонским орденом. Драма одного человека разворачивается на фоне широкого исторического полотна и заставляет читателя следовать за героем с неослабным волнением.

Отрывок из романа "Новгородский толмач"

Глава 4. В ДОМЕ БОРЕЦКИХ

Его Преосвященству, Епископу Любекскому,
из Новгорода, март 1470
(латынь)


Преподобный отец Бертольд, учитель и благодетель!

С прискорбием узнал я о том, что торговый корабль, отплывший из Ревеля, попал в бурю и в полуразрушенном виде был выброшен на берег. Скорее всего, моё предыдущее послание сейчас изучают изумлённые селёдки на дне Балтийского моря, или оно блуждает по волнам в бочонке с воском, выпавшем через пробоину в борту. В этом письме я позволил себе описать свои впечатления от жизни в псковской деревне Савкино, принадлежащей моему хозяину Алольцеву. Возможно, я был в нём слишком многоречив и многословен, так что не стоит и тужить об этой пропаже. Повторю лишь вкратце то, что кажется мне существенным: отличия Вольного Пскова от других русских княжеств и городов.

Главное отличие: в Псковской земле среди крестьян нет холопов. Каждый крестьянин — свободный арендатор, он договаривается с владельцем земли об условиях аренды, оба ставят свои подписи под договором и могут предъявить этот документ на суде, если между ними возникнут споры. Мне довелось присутствовать на суде в Опочке, куда Алольцев подал жалобу на своего арендатора за то, что он начал пахать участок, не включённый в договор. Крестьянин же заявил, что он пашет этот участок уже пять лет, и представил тому свидетелей. Оказывается, статья девятая "Псковской правды" гласит: "Если в течение четырёх лет владелец не подал жалобу, участок остаётся за пахарем". Судья решил дело в пользу арендатора.

Думаю, такая охрана прав земледельца и есть причина того, что в Пскове всегда зерно в изобилии, даже в те годы, когда в остальной Руси недород и голодающие стекаются в эти края просить Христа ради. Крестьянин готов работать не покладая рук, когда уверен, что никто не покусится на плоды трудов его. Трехпольный оборот распространён здесь широко. Из зерновых сеют больше всего рожь, овёс, ячмень, просо, гречу, горох, чечевицу, а для нужд ремесла — лён и коноплю. И уплатив аренду и положеные пошлины, крестьянин распоряжается собранным урожаем как полный хозяин.

Ещё я описывал в пропавшем письме, как я с семейством Алольцева вернулся с началом зимы в Новгород. Сейчас же я должен не откладывая доложить Вам, преподобный отец, о весьма важной встрече или знакомстве, которое было послано мне Провидением — видимо, недаром.

Случилось это примерно месяц назад. Как-то днём, когда я кончал заниматься с сыном моих хозяев, их друг, отец Денис, поднялся ко мне наверх, в комнату для занятий. Он сказал мне, что у него есть заказчик, который нуждается в моих услугах, чтобы перевести на греческий большое письмо. Только он хотел бы, чтобы об этом письме и тем более о его содержании никто не узнал. Согласен ли я взяться за работу и согласен ли дать клятвенное заверение в том, что тайна будет соблюдена?

Поколебавшись немного, я согласился. Он сказал, что зайдёт за мной с наступлением темноты и отведёт в дом заказчика. Зимой солнце уходит рано. Чёрный снег тихо скрипел под нашими шагами. Замечали ли Вы, что чем гуще темнота, тем острее хочется восславить Господа за то, что отделил Он свет от тьмы? Глаза слезились от мороза и огоньки звёзд рассыпались на мелкие лучики.

Вскоре я понял, что мы свернули на Прусскую улицу, где живут самые знатные и богатые бояре Новгорода. Остановились у большого каменного дома, обнесённого стеной. Отец Денис тихо постучал в калитку, проделанную в воротах. Она немедленно открылась. Невидимый провожатый провёл нас в боковые сени, открыл дверцу, за которой была винтовая лестница. Отец Денис поставил меня перед ней, провожатый дал в руки лампадку с огоньком и легонько подтолкнул в спину. Я начал подниматься один. Лестница завивалась так долго, что у меня закружилась голова. Наконец, в полумраке передо мной возникла дверь. Я толкнул её, вошёл.

И тут...

Нет, нужна была бы кисть живописца, чтобы изобразить роскошное убранство комнаты, в которой я оказался. Какой-нибудь итальянский Фра Филиппо Липпи или фламандский Роджер ван дер Вейден могли бы воспроизвести эти роскошные персидские ковры на стенах, обитые кожей кресла, сверкающие подсвечники, витражи на окнах. На полу была расстелена огромная шкура белого медведя.

Сначала мне показалось, что комната пуста. Но когда глаза привыкли к яркому свету свечей, я разглядел женщину, сидевшую за большим дубовым столом. На вид ей было лет пятьдесят. Сухие узкие губы, казалось, вот-вот были готовы изогнуться в усмешке, но взгляд сверлил настойчиво и серьёзно.

— Я знаю, кто ты. Знаешь ли ты, кто я? — спросила она.

— Нет, госпожа.

— И не нужно. Там на столе русский текст. И чистый пергамент. И деньги за работу.

Приступай сразу. Я приказала, чтобы сюда никто не входил, пока ты не закончишь. Потом ты уйдёшь тем же путём, что пришёл.

— Слушаюсь.

— Подойди сюда. Вот латинская Библия. Положи на неё руку и поклянись, что никому не расскажешь о содержании письма.

Что мне было делать, преподобный отец? Я исполнил её повеление. Но разве могу я не сообщить Вам о том, что было в письме такой огромной важности? Молю лишь, чтобы Вы отпустили мне грех клятвопреступления. И купили для меня из причитающихся мне денег индульгенцию соответствующей стоимости.

Моё рабочее место было устроено на маленькой конторке у стены, под эльзасским гобеленом, изображавшим охоту на оленя. Конечно, в таких условиях я не имел возможности снять для Вас полную копию. Но я постарался запомнить всё как можно лучше и той же ночью, вернувшись домой, перелил из кувшина памяти на бумагу всё, что мне удалось донести. Как Вы понимаете, уже имя адресата заставило моё сердце вздрогнуть охотничьим азартом. Ибо письмо было адресовано никому иному как патриарху Дионисию, номинальному главе восточных вероотступников, всё ещё восседающему в захваченном турками Константинополе.


"Пресвятой Отец, Досточтимый и Всеблагой Патриарх Дионисий!

Припадаю к Вашим стопам, смиренно прошу Вашего благословения, а также совета и помощи не только лично себе и своему семейству, а всем богобоязненным и честным православным, живущим под сенью Святой Софии в Великом Новгороде, раскинувшемся от озера Ильмень до озер Ладожского, Онежского и далее до Белого моря, а также от реки Волхов до реки Нарвы на запад и до Уральских гор на восток.

Хочу верить, что доходили до Вашего слуха вести о том, какие обиды и притеснения доводилось терпеть в последнее время Великому Новгороду от князей Московских. Как пятнадцать лет назад вторгся князь Василий Васильевич в нашу землю с войском, как убивал и жёг православных людей от мала до велика, как грабил наши церкви и города, чтобы платить поганым татарам, которых нанял и привёл с собой нам на погибель. И нынешний князь Иван Васильевич также чинит нашей земле горе и разорение, нарушает границы наши, преступает Яжелбицкий договор, по которому его отец крест целовал, что города наши Волок Ламский и Вологда остаются за Новгородом. И вольность нашу, исстари отцами нашими и кровью их защищённую, хочет навсегда отнять и в грамотах своих объявляет Великий Новгород своей вотчиной.

А хуже всего то, что митрополит московский ныне имеет право утверждать или не утверждать наших епископов. И для того наш архиепископ, какового мы испокон века сами избирали из своих лучших священослужителей, должен просить у князя охранную грамоту для приезда в Москву и после там получать благословение от ихнего митрополита.

Сердца наши болят от всех этих обид и новых порядков. Не хотим мы получать благословение от Москвы, а хотим получать его, как это было испокон веков — в Киеве, от тобою поставленного и утверждённого митрополита Киевского. И как нам стало известно, нынешний киевский митрополит Григорий объявил, что порывает с Флорентийской Унией и возвращается в веру отцов своих, в истиное православие, коего ты, святой отец, остаёшься единым верховным вождём и главой. И если бы ты согласился благословить митрополита Григория на киевском престоле и дал бы ему право благословлять нашего архиепископа на престол Святой Софии, мы бы с радостью перешли обратно под твою пасторскою волю, а от московского надзора и гнёта избавились бы.

Свет истины Христовой пришёл к нам из Константинополя, отцы наши и прадеды просветлялись им, и мы хотим, чтобы и впредь так было, чтобы наши души и души детей наших нашли жизнь вечную под крестом Святой Софии. Ведь не навсегда же поганые турки закрепились в Святом Граде твоём. Если будем крепки в вере сердцем, то и десницу нашу Господь укрепит и поможет изгнать неверных из твоего града, как изгнал их сто лет назад из Киева".


Конечно, настоящее письмо было гораздо длиннее, со многими отступлениями и ссылками на Священное Писание. На работу у меня ушло почти три часа. И всё это время боярыня молча сидела за столом, читая различные книги и манускрипты, делая выписки. Казалось, она совсем забыла обо мне. Если кто и следил за мною, то только голова белого медведя, которая грозила мне с пола оскаленной пастью.

Наконец, я кончил и с поклоном подал ей исписанные листы пергамента. Она взяла их своей маленькой цепкой рукой и так же молча начала читать. У меня было время рассмотреть шёлковую вышивку на её ферязи, серебряные пуговицы в форме птичьих лапок, бирюзовое ожерелье. Обшлага и ворот были украшены оторочкой из рысьего меха.

— Ты перевёл всё правильно, — сказала она, и по губам её скользнула то ли гримаса недоверия, то ли тень улыбки. — И почерк у тебя отличный. Я достаточно знаю греческий, чтобы читать, но в письме делаю слишком много ошибок. Было бы жестоко мучить Его Преосвященство моей безграмотностью. Думаю, ты понадобишься мне в будущем не раз. Но ты помнишь условие?

— Да, госпожа.

— Я умею награждать за верную службу. Но умею и карать за измену. Если я узнаю, что ты кому-то рассказал об этом письме...

— Этого не случится, госпожа.

— Ты доволен платой?

— О, да! Вы очень щедры.

Она взяла в руки перо, обмакнула его в чернильницу, но вдруг передумала.

— Ты ведь католик?

— Да.

— И знаешь множество языков?

— Не так уж много. Не больше дюжины.

— А когда ты молишься в душе — на каком языке?

— Пожалуй, чаще всего — на латыни.

— Я молюсь по-русски. Но как подумаешь: сколько же языков нужно знать Господу и ангелам его, чтобы выслушивать наши молитвы. Или молитвы, обращённые к святым. Покровителем моего покойного мужа был Святой Исаак. Что ж, выходит, ему нужно было выучить арамейский, чтобы молиться своему святому?

— "Мною преклонится всякое колено, Мною будет клясться всякий язык", сказано у пророка Исайи.

— На вече перед Святой Софией мы все говорим на одном языке — но как часто не можем понять друг друга! И тогда хватаемся за дубины и мечи. Язык меча — единственный язык, который не нуждается в переводе. Но хватит. Теперь ступай. Я пошлю за тобой вскоре опять.

Она уже не глядела на меня, снова потянулась к перу. Я чуть замешкался и успел краем глаза увидеть, как она вывела под моим переводом слова: "Марфа Борецкая".

Хорошо, что в этот момент никто не мог видеть ни моего раскрытого рта, ни испуганных глаз. Борецкие! Нет человека во владениях Великого Новгорода, который не знал бы этого имени. По богатству, по знатности эта семья не имеет себе равных. Вот куда привело меня неисповедимое Провидение! Муж боярыни Марфы был здесь посадником, и один из сыновей сейчас имеет ту же должность. Вот почему письмо к Патриарху константинопольскому, которое довелось мне переводить, представляется мне таким важным, что я позволил себе, преподобный отец, отнять у Вас столько времени на ознакомление с ним.

Ведь если перемены, задуманные Марфой Борецкой, осуществятся, если новгородский архиепископ будет утверждаться не в православной Москве, а в католической Литве (Киев был отбит литовцами у татар около ста лет назад), это будет означать могучее усиление нашего влияния в государстве, силу которого местные кощунники порой сравнивают с силой Всевышнего, восклицая в слепом самодовольстве: "Кто против Бога и Великого Новгорода?!"


Фрау Урсуле Копенбах,
Новгород, август 1470

Бесценная и любимая матушка!

Получил Ваше письмо, отправленное месяц назад. Хожу как оглушённый. Такая новость поистине может лишить сна, довести до безумия. Ведь мой отец всем говорил, что он убежал из Богемии, спасаясь от преследований за веру. И мы все были уверены, что он бежал от еретиков-гуситов, от этих страшных таборитов. А теперь Вы обрушили на мою голову такой камень! Оказывается, он сам был таборитом! И сражался на их стороне в битве под Липянами. И убежал только тогда, когда табориты были разбиты.

Если он, действительно, смертельно болен и поехал в Богемию умирать, зачем нужно было ввергать всех близких в такую душевную смуту? Уехал бы тихо и незаметно — никто бы и не вспомнил о нём. Хорошо, что моя мать не дожила до такого позора. Уверен, что она тоже не знала правды о его прошлом, как и все мы. И как он ловко скрывал свою ересь в течение тридцати пяти лет! Копал себе железную руду в горах и не мозолил людям глаза. А теперь, видите ли, захотел принять предсмертное причастие из рук гуситского священника. Которые снова там захватили все церкви под покровительством Иржи Падебрада — проклятого папой еретика на троне.

Поневоле вспомнишь слова Христа: "Враги человека — домашние его". Грех так говорить и так чувствовать, но я очень надеюсь, что мы в этой жизни уже с ним не увидимся. Мало того, что он мучил меня в детстве — теперь на прощанье ухитрился нанести такой тяжёлый удар. Представляю, как Вам было противно выслушивать его признания. Решил сыграть на Вашем сострадании — и не ошибся. Напрасно Вы отвечали ему на расспросы о моей жизни среди вероотступников. Простите, бесценная, что из-за меня Вам пришлось пережить этот тягостный и опасный разговор. Как — когда — я смогу искупить, загладить? Дайте мне знать. В Гиппократовой книге, о которой я Вам писал, сказано, что душа имее три части: словесную, желающую и яростную. Сейчас мне кажется, что первые две части у меня испарились совершенно, осталась только последняя.

Тем временем жизнь продолжается. Наше книжное дело стало процветать и в Новгороде. Среди заказчиков не только купцы, но и монастыри, и священослужители, и даже бояре. Среди местных пишущих людей сейчас весьма популярен некий Пахомий по прозвищу "Серб", нам доводилось уже переписывать сочинённые им жизнеописания местных святых и церковные славославия им.

С особенным старанием мы переписываем книги для боярского семейства Борецких. Ибо во главе этого знатного семейства стоит женщина властная и начитанная — ошибок она не потерпит. Ей послушна не только семья. Недавно я оказался на вечевой площади, в то время как она обращалась к собравшемуся народу. Древней сивилле-пророчице, наверное, не внимали так самозабвенно. Но и врагов у неё в городе тоже немало. Чернь, как водится, ненавидит богатых и знатных, и эта ненависть порой выплёскивается в настоящие уличные побоища.

В Новгороде ходит такая легенда: до принятия христианства местные жители поклонялись языческим богам, главным среди которых был Перун — бог грома и молнии. И статую этого Перуна новообращённые христиане сбросили в Волхов. И будто, проплывая под мостом, соединяющим правый и левый берег, статуя вдруг высунула руку из воды и забросила на мост палку, сказав при этом: "Вот вам, новгородцы, от меня дубинка на память, чтобы колотили друг друга". И с тех пор мост этот много раз был местом драк и побоищ между двумя враждующими партиями: правым берегом, где живёт беднота и торговцы, и левым — где Кремль, храм Святой Софии и улицы, заселённые знатью.

А неделю назад мне выпала большая честь: я был приглашён в дом Борецких на пир. Конечно, не в качестве гостя, а лишь в качестве переводчика для венецианского посланника, проезжавшего через Новгород в Москву. Он сидел по левую руку от Марфы Борецкой, а я стоял сзади и переводил их беседу. С правой же стороны от боярыни сидел знаменитый монах Зосима, прибывший в Новгород с Соловецкого острова, что посреди далёкого Белого моря.

Несколько слов про этого монаха.

Хотя он едва притронулся к приносимым яствам и промолчал почти весь обед, у всех осталось впечатление, что старец Зосима принимал живое участие в беседе. Видимо, это оттого, что он умеет молчать красноречиво. Да-да, ему удаётся молчать удивлённо, одобрительно, огорчённо, радостно, недоверчиво, презрительно — все оттенки молчания ему доступны.

Мне рассказывали, что в Новгород он явился просить помощи у архиепископа и бояр для своего недавно созданного монастыря. Когда он вместе с молодым иноком основал его лет десять назад, им казалось, что выбрали они место на Соловецком острове совершенно пустынное, никому не принадлежащее. Постепенно к ним стали присоединяться другие монахи и послушники, начали строить жильё, а потом и церковь, и часовню, а потом и огороды копать, и рыбу ловить. Даже завели солеварню, так что к ним стали заворачивать купцы на своих судах, привозить им в обмен на соль всякие нужные товары.

Само собой, на успешное дело нашлись соперники и завистники. Из прибрежных селений на материке стали приплывать к ним боярские слуги, требовали, чтобы убирались они подобру-поздорову, потому что, мол, островная земля давно записана за их господами. Рыбаки из племени карелов тоже чинили всякие пакости, крали сети, рубили лодки.

Марфа Борецкая обещала старцу послать своим слугам в Беломорские деревни приказ, чтобы они оставили новый монастырь в покое. Довольный старец благословил дом, семью Борецких, гостей на пиру. Однако какая-то неясность, недоговорённость между ними оставалась. Во всяком случае, мне чудился во взглядах боярыни Марфы какой-то невысказанный вопрос, а в молчании старца — потаённое и упрямое нежелание ответить.

Боярыня попросила меня остаться после пира, перевести названия книг, привезённых ей в подарок венецианским послом. Это оказались книги античных авторов: "Об обязанностях" Цицерона и три тома из собрания сочинений Платона, недавно переведённых на латынь итальянским схоластом Марцилио Фисино. Боярыня Марфа читала в своё время отрывки из трудов этого язычника в греческом оригинале. Её особенно заинтересовала его работа "Государство", и она сказала, что в будущем закажет нашей конторе перевод этой книги. Потом вдруг стала выспрашивать у меня мои впечатления об участниках сегодняшнего пира.

Я отвечал довольно осторожно. Разойтись с сильными мира в оценках людей — дело небезопасное. Но в какой-то момент не удержался и сам спросил её, кто были те два боярина, которые просидели весь вечер с каменными лицами.

— Московские посланцы, — отвечала боярыня. — Даже если бы я ничего не знала о коварных планах Московского князя против нас, достаточно взглянуть на рожи его подручных, чтобы взмолиться в душе: "Господь Всемогущий, не допусти нас и детей наших оказаться под властью таких людей!" Невозможно представить себе тень улыбки на их устах, проблеск мысли в глазах.

— Мне показалось, что и ваши сыновья, Дмитрий Исаакович и Фёдор Исаакович ни разу не перемолвились с гостями.

— Князь Иван заигрывает с Борецкими. Дмитрию пожаловал титул боярина московского. Он не понимает, что тот, кто с детства привык к воле, не может добровольно склонить шею под ярмо — даже под самое раззолоченное.

— Зато старец Зосима, в отличие от москвичей, показался мне человеком очень живого ума.

— Я перед ним виновата. Поначалу я думала, что это просто очередной попрошайка, явился клянчить подачки для своей обители, и отказалась его принять. Что тут началось! Промосковская партия сравнивала меня с Иезавелью — гонительницей пророков Божьих, с Иродиадой, погубившей Иоанна Крестителя, с императрицей Евдокией, сославшей Иоанна Златоуста. Хорошо ещё, что мой покойный супруг облысел довольно рано, — а то сравнили бы с Далилой, остригшей Самсона. Нет, я не испугалась всей этой брани — но мне рассказали верные люди, как старец Зосима с помощниками создавали Соловецкий монастырь на голом месте, своими руками, своим трудом, сколько терпели они от злой непогоды и от злых людей. И тогда я послала за ним, умолила простить меня, почтить визитом и благословением мой дом.

— Всё же мне показалось, что вы хотели задать ему какой-то вопрос и не решились.

— Вопрос всё тот же, один и тот же. Самый главный для нас на сегодня. Который мы должны задавать каждому новгородскому священнослужителю: примет он благословение от патриарха константинопольского, посланное через киевского митрополита, или будет по-прежнему держаться Москвы? Ибо то, на что мы надеялись, произошло. Со дня на день это станет известно всему Новгороду, так что я могу не таиться: киевский митрополит Григорий подтвердил, что он порвал с Унией, и патриарх Дионисий принял его обратно в лоно православной церкви. Теперь не осталось препятствий к тому, чтобы наш архиепископ ездил за благословением в Киев, а не в Москву.

Возвращаясь из дома Борецких, я, конечно, был преисполнен греховным чувством гордости и тщеславными мечтами. Ещё бы! Знаменитая и могущественная посадница явно выделяла меня, удостаивала доверительной беседы. Хотя по совести, я должен был бы горевать: ведь выход Киевского митрополита из Унии означает огромную потерю для католического мира и всего нашего дела!

И ещё одно тревожило меня: текст книги Цицерона, привезённой венецианским посланником, был не рукописный, а печатный! И он сказал в беседе с Борецкой, что печатные мастерские открываются по всей Германии и уже проникли в Венецию и Париж. Кто бы мог подумать, что изобретение этого Гетенбурга или Готентота так быстро начнёт расползаться из Майнца. Ведь поначалу считалось, что это просто удобное приспособление для изготовления индульгенций. Если дело пойдёт так быстро, завтра мы, чего доброго, увидим печатню в Новгороде! Представляете, какой это будет удар для нас — переписчиков?

Единственный выход: попробовать нам самим обогнать конкурентов. Не могли бы Вы, дорогая фрау Урсула, выяснить в Любеке, где можно раздобыть чертежи печатного станка, рецепты красок, литеры различных шрифтов. Нечего и говорить, что я буду счастлив возместить Вам расходы по их приобретению.

Вкладываю маленький сувенир для моей любимицы Греты: колечко с персидской бирюзой, которое я купил у астраханского купца. Выбрал самое маленькое, надеюсь, оно не соскользнёт с её пальчика. А подарок для её матушки в письмо бы не влез. Его вскоре привезёт Вам добрый мейстер Густавсон.

Засим прощаюсь и молюсь о Вашем здравии и процветании.

Ваш Стефан, или, как дразнят меня местные, Степа Многоязыкий.


Ночной дневник

С закрытием Немецкого двора повар-эстонец остался без работы и собрался уезжать к себе в Ревель. Но я уговорил Алольцева нанять его, и теперь наши занятия продолжаются довольно успешно. Попробую пустить новые познания в дело. Есть вещи в душе, которые могу доверить бумаге только на эстонском.

Верую, Господи!

Господи, помоги моему неверию. Дай уверовать в таинство исповеди.

Исповедь. Вся правда. Но зачем? Ведь Ты видишь всё и так. Каждый мой шаг, каждое слово, каждый умысел.

Не скрою ничего от Тебя. Да и кто может скрыть? Грешный стою пред Твоим взором, грешный уповаю на милость Твою. Покрыт грехом, как Иов струпьями.

И священнику готов признаться во всём. В злых словах и гнусных деяниях, в корысти и зависти, в греховных помыслах и тайных вожделениях. Но не могу предать другого, другую.

Что делать, когда грешил не один? Что делать, когда твоё исповедальное слово может обернуться для кого-то погибелью?

Тайна исповеди — пусть так. Но священник — не Ты. Он человек. Он знает и помнит. Судит и осуждает. Порой мстит и казнит. Лишён милосердия Твоего.

Да, это было. Ты знаешь всё. Она приходила ко мне ночью. Там, в Любеке. Ласкала и учила. Утирала слёзы счастья, приглушала стоны ужаса. Клала мою ладонь на себя, гладила, объясняла. "Ты хочешь стать священником, — говорила она. — Ты должен, по крайней мере, знать, чего ты лишаешь себя. Вот этого. И вот этого. И вот такого... Если не знать, твоя жертва будет слишком лёгкой".

Как я мог предать её? Как мог открыться священнику? Чтоб её объявили соблазнительницей и выжгли клеймо на щеках? Или ведьмой — и потащили на костёр? А у меня пыткой вырывали бы показания против неё?

Ты знаешь её грех, Ты будешь судить её, как и всех нас. О милости молю для неё, о прощении!.. Но выдать её не смогу никогда.

А нынче?!.. Та была хотя бы вдовой, а эта — замужняя! Мы только коснулись пальцами. Я показывал ей тетради её сына. Мы были одни. Её пальцы легли на мои. Она говорила. Она улыбалась. Огонь жёг мои пальцы. Адский огонь пылает во мне. Кто зажёг его? Кто, кроме Тебя? Дьявол? Значит, дьявол сильнее Тебя? Или это Ты сам? Испытание, соблазн?

Её голос. Её лицо. Её взгляд. Она видит. Видит всё. Всё в моих глазах. "Кто глядит на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействовал с нею в сердце своём". Прелюбодей сердца.

Удали её. Молю Тебя. Не выдержу испытания. Соблазн сильнее. Боль. В горле и в сердце. Кинжал. Удали...


Его преосвященству, епископу Любекскому,
из Новгорода, декабрь 1470

Преподобный и святой отец!

Только что приказчик Алольцева сообщил мне, что караван с воском для Густавсона уходит в Псков завтра рано утром. У меня нет времени превратить разрозненные заметки в связный рассказ. Посылаю Вам свои записи в том виде, в котором делал их в течение последнего месяца. После смерти архиепископа Ионы в начале ноября события в Новгороде помчались, как всадники, как гонцы, посланные разгневанным властелином во все стороны. Умоляю простить мне все ошибки и погрешности стиля. Верю, что для Вас важнее узнать суть происходящего — и как можно скорее.

8 ноября, 1470

В городе плач, шум, стенания. Звон колоколов. Скончался архиепископ Иона. Не то чтобы его так уж любили. Но людям свойственно страшится любых перемен. Иона занимал архиепископский престол в течение двенадцати лет. Говорят, сам был несметно богат, жертвовал много на строительство монастырей и церквей даже из своей личной казны. Очень заботился о прославлении новгородских святынь и святых, платил обильно Пахомию Сербу соболями и золотом за сочинение канонов и жизнеописаний. Но главное — умел ладить с Москвой. И князю Ивану, и отцу его, Василию Тёмному, всячески выражал покорность и преданность, исправно отправлял дань, собираемую для уплаты Орде. Литовская партия в Новгороде и подумать не могла о том, чтобы привлечь его на свою сторону.

Теперь, с новым архиепископом, всё может пойти по другому.

11 ноября, 1470

Снова колокола, снова толпы. Но повод уже другой и настрой праздничный: огромное литовское посольство въезжает в город. Блеск доспехов, звуки труб, флажки на копьях, серебряные шпоры. Лошадиная сбруя из расшитой парчи. Бояре в высоких меховых шапках, посадники, попы с крестами на груди выстроились для торжественной встречи. Марфа Борецкая среди них, с обоими сыновьями. Благодарственный молебен в Святой Софии.

Во главе посольства — литовский князь Михаил Александрович Олелькович. Именно его король Казимир предлагает новгородцам в князья. Он и православный, и в боях уже отличился, обороняя Киев от татар вместе со своим братом Семёном. По знатности не уступит и князьям московским. Ведь его мать — родная сестра Василия Тёмного, так что он князю Ивану — двоюродный брат. Литовская партия празднует, московская — затаилась.

14 ноября, 1470

Отец Денис пригласил меня встретиться с литовским книжником, приехавшим вместе с посольством. Среди привезённых им книг — латинская Библия, медицинские трактаты и — к моему изумлению — "Логика" Аристотеля в переводе на русский язык. Мы провели вечер, обсуждая различные отрывки из Ветхого завета и расхождения в их переводах на греческий и на латынь. Наш гость показался мне человеком весьма сведущим и искушённым в вопросах веры. Но вдруг в какой-то момент он сказал:

— Нет, а в нашем тексте эта фраза отсутствует.

— Что вы имеете в виду, говоря "в нашем"? — спросил я.

— В еврейском, — спокойно ответил он. — На иврите.

Оказалось, что он вовсе не литовец и даже не христианин, а еврей. Зовут его Захария. Первый иудей, с которым мне довелось беседовать о вопросах веры. На губах — снисходительная улыбка. "Мы всё это знали за тысячу лет до вас". Не знаю, согласился бы я придти, если бы отец Денис предупредил меня заранее. Но он не предупредил. Намеренно? Или сам не знал?

18 ноября, 1470

Солнечный холодный день. Смолкает гул колоколов. После торжественного молебна из Святой Софии выходит процессия священников, дьяконов, монахов.

На площади — море голов. Поднятые, ждущие лица.

На помосте — трое в рясах: Варсонофий, бывший духовник покойного архиепископа Ионы; Пимен его казначей ("ключник"); Феофил — домоправитель ("ризничий").

Под напряжённым тысячеглазым оком пятилетнему сыну посадника Борецкого подносят перевёрнутую бобровую шапку. В ней — три свёрнутые бересты с именами. Мальчик запускает в шапку свою безгрешную ручонку и извлекает коричневую трубочку. Отдаёт её отцу. Тот разворачивает её, читает. Молчание. Лицо посадника непроницаемо. Он поднимает развёрнутую бересту над головой и оглашает имя:

— Феофил!

Приветственные крики, звон колоколов, пение.

Избранник кланяется народу, кланяется духовенству, кланяется собору.

Марфа Борецкая глядит прямо перед собой — губы сжаты, брови нахмурены, птичья рука сжимает ворот шубы у горла.

25 ноября, 1470

Пир для литовцев в доме Борецких.

Я приглашён переводить. Литовцы все говорят по-русски, но среди них — посланник патриарха Дионисия из Константинополя, епископ Пафнутий. Он знает только греческий и латынь. Я при нём, за литовским столом. Перевожу его слова для остальных на русский, делая вид, что литовского не знаю. Кубок с мёдом епископ подносит к губам, как святое причастие. Русские напитки ему весьма по душе. Особенно мёд малиновый и вишнёвый. Просит меня достать для него рецепт.

После пира я снова в кабинете Марфы Борецкой. Востроглазая посадница заметила, что за столом я стеснялся есть, велит принести мне ужин. Управившись с гусиной ногой и гречневой кашей, я пересказываю ей, о чём гости толковали между собой по-литовски.

О том, что их король, Казимир Четвёртый, поступил дальновидно, не придя этим летом на помощь татарам против Москвы. Что Москва, прогнав татар от Оки, чувствует себя уверенно. И это от страха перед усилением Москвы Новгород стал искать союза с Литвой. Но и с новгородцами, скорее всего, король будет действовать в своей обычной манере: всё обещать и ничего не делать, выжидая, чтобы соседи ослабили сами себя раздорами и войнами.

Ещё они говорили о том, что Новгород, конечно, богат, но разучился ценить воинскую доблесть. Что если уж смелому человеку искать военной службы, то лучше ехать к князю Московскому. Похоже, он умеет ценить храбрецов и награждает их щедро. А новгородцы де уже привыкли от врагов не отбиваться, а откупаться. Потому что больше всего боятся, чтобы какой-нибудь сильный военачальник не укрепился у них со своей дружиной навсегда и не покончил с их вольницей.

А после пятого-шестого кубка начали хвастать, что сейчас их королевство простирается от Балтийского моря до Чёрного, а в будущем сыновья Казимира, рождённые ему женой из рода Габсбургов, будут иметь права на троны Венгрии и Богемии. И если удастся и Новгород сделать литовской провинцией, то добавится ещё и вся земля от Ладоги до Урала, от Ильменя до Белого моря. И станет их государство размером с Древнюю Римскую империю.

Тут Марфа Борецкая перестала расхаживать взад вперёд по шкуре белого медведя и спросила, участвовал ли князь Олелькович в этом хвастовстве.

— Он же и начал, — отвечал я. — И первый поднял тост за Великое княжество литовское, омываемое тремя морями.

Она только кивнула и ничего не сказала.

30 ноября, 1470

Алольцева вызывали в дом Борецких. Вернулся встревоженный. Его расспрашивали о настроениях во Пскове. Если разгорится война у Новгорода с Москвой — на чьей стороне будут псковичи?

Алольцев сознался, что Псков страшится союза Новгорода с Литвой. Если это произойдёт, он окажется зажат между новоявленными союзниками, как между двумя челюстями. А с северо-запада — вечно враждебная Ливония и Тевтонский орден. У Пскова нет иного выхода, как взять сторону Москвы.

Тогда Марфа Борецкая стала расспрашивать о делах церковных. Ведь в прошлом году псковичи пытались избавиться от опёки новгородского архиепископа, но покойный Иона не допустил этого. Новый архиепископ Феофил тоже будет во всём придерживаться старины. Но вот если бы на пост владыки удалось провести другого кандидата — ключника Пимена, — всё могло бы пойти по-другому. Он всей душой на стороне литовской партии и согласен получить благословение от киевского митрополита Григория, а не от московского Филиппа. И по отношению к Пскову он будет гораздо уступчивей. Разве это не подтолкнёт псковичей поддержать литовскую партию? А то, что эта партия никогда не отдаст Литве новгородскую вольность, в том Псков может быть уверен. Мы, сказали Борецкие, хотим союза с Казимиром только потому, что он дальше от нас, чем Москва, и воцариться над нами никак не сможет. Новгород и Псков как были испокон века в дружбе, так и останутся.

Алольцев обещал поговорить обо всём этом со своими земляками, разузнать их мысли. Но мне сознался, что Пскову всё больше и больше нужен мощный союзник для борьбы с Тевтонским орденом. На Новгород в этом плане надеяться нельзя, потому что у них нет постоянного войска, которое можно быстро послать на помощь. А у Москвы есть. И она уже несколько раз посылала войска в помощь псковичам. Сам Алольцев готовится к отъезду из растревоженного города, зовёт меня с собой. А я не могу ему сознаться, что чем сильнее волнения в городе, тем громче голос долга велит мне оставаться здесь, чтобы доносить Вам о всех важных переменах. Ссылаюсь на дела в переписочной мастерской.

5 декабря, 1470

Московская партия, вдруг осмелев, повалила на улицы. Загудел вечевой колокол. Ключника Пимена схватили, притащили на площадь, обвинили в том, что он грабил казну архиепископа, порученную ему, а деньги передавал Борецким. Тут же избили кнутом и бросили в тюрьму, требуя уплаты штрафа в тысячу рублей. Потом кинулись к домам богатых бояр, колотили в запертые ворота, кидали за ограду зажжённые факелы. Где-то начались пожары, слышалась стрельба из пищалей.

Господи, сохрани и помилуй! Смилуйся, сохрани и сбереги!

18 декабря, 1470

Две недели город гудел и бесчинствовал. Но вчера из Москвы вернулся посол Никита Ларионов. И зачитал перед всем вечем послание Князя Ивана Московского:

"Отчина моя, Великий Новгород!

Прислали вы ко мне бить челом о том, что взял Господь отца вашего, а нашего богомольца архиепископа Иону. И избрали вы себе по своему обычаю священноинока Феофила, и я, Князь Великий, вас на том жалую и велю тому Феофилу прибыть к себе в Москву безотлагательно, чтобы наш митрополит Филипп благословил его архиепископом Новгородским и Псковским, без всяких зацепок, но по прежнему обычаю, как было при отце моём Великом Князе Василии и при деде и при прадеде моём и при прежде бывших всех князьях, правивших Владимиром и Новгородом Великим и всеми русским княжествами".

Наступила тишина. Вдруг на помост выбежал Дмитрий Борецкий, сорвал с себя шапку и закричал:

— Люди добрые! Братья новгородцы! Слыхали?! Слышали, как князь московский вас величает? "Вотчина моя"! Вы-то думали, что вы мужи вольные, одному Богу подвластные. А оказывается, князь московский вас давно в своих холопах числит! Да и предки его испокон веков так вас почитали! Велит нашему архиепископу срочно мчаться в Москву на поклон. Вот тут два боярина московских стоят. Давайте-ка и мы все шапки перед ними снимем. Да поклонимся, да на колени встанем!

Посадник, действительно, рухнул на колени и стукнул лбом в доски помоста.

Площадь взорвалась криками:

— Не хотим! Долой Москву! Мы люди вольные! За Казимира! За Литву!

Но противная партия не поддалась испугу и стала вопить своё:

— Долой латинщиков! За княза Ивана! За православную Москву!

Замелькали палки, полетели камни. Вскоре схватки с площади выплеснулись на улицы.

И сейчас, когда я пишу эти строки, с улицы доносится гул, звон колоколов, удары дубин по воротам. Алольцевы поспешно укладывают последние сундуки. Мне ещё нужно растопить середину воскового круга раскалённым пестом и спрятать внутрь это послание.

Прощайте, преподобный отец, и благословите вашего верного ученика, остающегося в охваченном мятежом городе. С. З.


Эстонский дневник

Как быстро Ты исполнил молитву мою! Удалил её, удалил...
Как я хочу отыскать в душе струну благодарности к Тебе за это благодеяние!
Но не могу найти ничего, кроме горечи и разочарования.
Зачем, зачем Ты это сделал?
Как пуст, как бессмысленен, как тёмен каждый день без неё...